Оренбургская нежность

Оренбургская нежность

Оренбургский пуховый платок упоминается во многих художественных произведениях 19-20 в.в. Пишут о нем и авторы 21 столетия. А недавно в сети появился интереснейший рассказ современного писателя, журналиста и путешественника «Оренбургская нежность» — рассказ о жизни пуховниц, их бытовых традициях и обычаях. С разрешения автора, публикуем в нашем блоге текст этого рассказа:
«На горизонте медленно, как в ванночке с проявителем, показались дымные горы. Шоссе свернуло вправо, мы остановились.

У крайнего двора старик таскал из телеги мешки с комбикормом, мягко ссаживал их с плеча на крылечко, прислонял друг к другу. Над мешками в солнечных пятнах кружились ворсинки.

— Дед, где тут платки вяжут? — поинтересовались мы.

— Везде, — смачно сказал он. Кажется, он остался доволен тем, что ответил нам наотмашь, многозначительно, да еще в рифму.

— Колька! — закричал он кому-то. Прислушался. — Колька, кому говорят!

— А, — раздалось из сарая.

— Поди-к сюда. Отведи вон их к Федоровым или к Майсаре.

Колька, белобрысый пацан лет девяти, нехотя подчинился. Взял набухший ивовый прут у калитки, зажужжал им по асфальту.

Мы кинули машину и побрели за ним. В проулках, мимо которых мы проходили, было видно, как ветер несет по степи мотки перекати-поля. На кочках мотки подпрыгивали и улетали куда-то, будто воздушные шарики.

— Я тоже вязал, — сообщил вдруг Колька, перестав жужжать.

— В каком смысле?

— Ну платки. В школе в кружок к Розе Сахабовне ходил. Мамка говорила: вот свяжешь «паутинку», поедешь с дедом в Саракташ, там продадите, купишь себе футбольный мяч.

— Купил?

— Не. Пацаны засмеяли, — шмыгнул носом. — Сказали, что я, как баба — платки вяжу.

Село Желтое во всех здешних путеводителях и справочниках обозначено как «старинный центр ажурного пуховязания», а говоря попросту — родина оренбургского пухового платка. Вот мы сюда и приехали, чтобы посмотреть, как живется этому символу целого региона, источнику песен, достатка, тепла, наконец. А заодно и для себя кое-что выяснить, почувствовать, а может быть, даже и понять. Про Родину.

— Хотите, я вам гнездо покажу? — произнес Колька.

Я хотел.

Конец улицы падал в овраг. Дно его заросло похожими на летящие десантные парашюты ветлами. Верхушку одной из крон, украшало обширное, словно шалаш, гнездо.

— Цапля, — почти шепотом сказал Колька. — Крылья — во! Только, вот беда, самца у нее нет, — по-деревенски основательно выразился он.

Валентина Федорова сооружала в огороде парник. Увидев нас, захлебнулся пес в лае. Она оглянулась и тяпнула себя по пальцу молотком.

— Ай, — сказала и стала дуть на него.

Выслушав нас, улыбнулась.

— Ну что вы. Я же не мастер, а так, — махнула подбитой рукой. Пойдемте, к маме вас отведу, чаю попьем.

В просторной пятистенной избе Валентина проживает вдвоем с мамой Ольгой Ивановной, бывшим руководителем села, председателем. Ольга Ивановна сидела возле окна, глянула на нас поверх очков и снова принялась орудовать спицами.
— Тут, ребятки, все вяжут. Такое село. Никто не знает, откуда и когда взялась эта «зараза». Да только вот родится у кого девочка — ходить научилась, чуть подросла, ей спицы в руки сунули. Так с ними до смерти и не расстается. И бабка моя так жила, и мать, и я вот.

Чаем, на который зазвала нас Валентина, оказался фаршированный перец, маринованные грузди с рассыпчатым картофелем и, собственно, сам чай.

Мелькали спицы, ниточка к ниточке, плелся узор.

Мы прикончили перец и налегли на грибы.

— Ешьте, ешьте, не сомневайтесь, — опять взглянула на нас Ольга Ивановна, дернула за нить, серый клубок откатился, отмотав положенное.

— Я, бывало, по «паутинке» в неделю вязала, — улыбается неизвестно кому Ольга Ивановна. — Зрение было хорошее, звание имела «Ворошиловский стрелок». Еду на заседание правления в район на телеге с отчетом, там и наяриваю. Но зачинать всегда надо дома, чтобы дети бегали рядом, чтоб покой был на душе. Все это влияет. Даже вот значение имеет, для кого вяжешь. И другие разные обстоятельства. К примеру, я под сериалы в последние годы люблю вязать. Под «Кармелиту» там или «Глухаря» — они удобно идут, как раз после коров. Под Кобзона хорошо получается, под Софию Ротару. А как вертихвостка какая запоет — суши весла.

Чай дымился на столе, отдавая запах летних лугов. Мелькали спицы, ниточка к ниточке, плелся узор.

— Дочка ваша? — спросил я у Валентины, кивнув на настенное фото.

— Да, в Оренбурге, в медицинском учится.

— Тоже вяжет?

— Умеет. Но охоты нет. Может, у нее со специальностью все сложится. У нас же как: заканчивает девчонка институт, устроиться в городе негде. Возвращаются в село. А тут — гляди, замуж выскочила, делать-то нечего. А работа — только вот эти платки. Хочешь не хочешь — приходится. Правда, все равно к этому душа должна лежать. Узор из сердца должен идти. А если не любишь, не берись.

Некоторое время назад и сама она была медиком, работала в районе акушеркой. А потом, как формулирует безропотно, муж объелся груш. Она не стала развозить нюни из сослагательного наклонения — «а может быть, завтра», — говорит, решила рубануть все нитки сразу. Ушла с работы, продала квартиру, переехала к маме, потихоньку стала вязать.

Теперь каждое утро она ходит на фоне синих гор по улице с красной пылью к железнодорожному переезду. Облачается в оранжевый жилет, опускает шлагбаум и салютует желтым флажком пролетающим мимо составам.

Поезда здесь не останавливаются, станцию упразднили. И не задержать взгляда на ней, торжественно стоящей на мостике, излучающей потускневшим жаром кольца всполохи, как в тумане маяк. Ни на Кольке, зачем-то караулящем на холме цаплю. Все это промелькнет за окном размазанно, будто не попал в нужную выдержку. Только ветер будет гнать куда-то спутанные мотки перекати-поля.

Колькина учительница по вязанию Роза Сахабовна Гумерова живет в красивом доме недалеко от оврага. Ее калитку сторожит корова со сточенным рогом. Корова задирает голову и протяжно мычит. Роза Сахабовна возится с парящими чугунами.

В далеком 1938 году ее мама прославилась на всю страну пуховым платком с портретом вождя и вязаной надписью «Да здравствует Сталинская Конституция!» После ее кончины гонцов с важным заказом стали посылать к Гумеровой.

Горбачев, Ельцин, «Единая Россия» с медведем — кому только и каких только «паутинок» не вязала мастерица. Недавно, говорит она, Черномырдину делала палантин с обвивающими друг в дружку кольцами. У них с супругой была какая-то дата совместной жизни. Но все это Роза Сахабовна считает баловством, ей больше по душе традиционные платки, каждый из которых со своим, как отпечаток пальца, узором.

Секрет уникальности оренбургского пухового платка, полагает мастерица, в руках, сердце и в козлах.

— Как это?

— Или в козах, — улыбаясь, прибавляет она. — В пухе, в общем. Такой пух добывают из шерсти коз, которые водились только в здешних Губерлинских горах. Потом их стали выращивать колхозы. Артелей в Желтом была уйма.

Кроме того, оренбургский платок вяжут не из запрядной пряжи. Женщины сперва кропотливо чешут его, плетут плотную пуховую нить, а потом обматывают ее нитью шелковой. Только совсем в обратном направлении, как морской канат. Поэтому пух в процессе носки не лезет и не скатывается.

— Платок распушается постепенно и нежно, как желторотый воробышек, — говорит Роза Сахабовна.

На рынках сейчас все больше господствуют «оренбургские» платки из мохера, ангорки, которые начесаны щетками, словно персидская кошка, коснувшаяся оголенного провода. Они и стоят дешевле и выглядят эффектнее.
— Выходит, у вас отбивают хлеб?

— Дело даже не совсем в этом. Я-то свое возьму, меня знают. В прошлом году вот автомобиль приобрела. «Жигули», ВАЗ-14 называется. Обидно за молодых девчонок. Они смотрят: ага, у этих ширпотреб расходится, зачем тогда мучиться, глаза портить? Вяжи левой ногой, все равно купят. Но так ведь можно и кукушку на микропроцессорах сделать. Только уши затыкай, чтоб не стать бессмертным. Понимаете, есть такие вещи, которые нельзя позволять даже себе. Иначе в такое болото скатишься.

По шаткому веревочному мостику, мы идем на другую сторону села к еще одной мастерице — Биужиной Майсаре Гениятовне. Много солнца в бегущей реке.

Майсара Гениятовна в Желтом знаменитость. Она в Америке с ажурными платками была. Мы постучали в сени, вошли в дом. Мастерица месила в большой эмалированной кастрюле тесто. В чашке на подоконнике оттаивали мерзлые ягоды калины.

— К завтрашнему дню вот удумала девчонкам из своей пуховой артели пирог испечь, — говорила она, освобождая руки от тягучей массы. — Хорошее же. Девочки за шерстью придут, чаю попьем, потолкуем.

Девочками она называет всех, среди них встречаются и те, кому глубоко за шестьдесят. Она для них как мама — добывает у поставщиков шерсть оптом, отпускает дома на старинных сельповских весах, налаживает через Комбинат оренбургских пуховых изделий сбыт. У Майсары Гениятовны связи. Она в Америке была.

Пуховые платки серой и белой расцветки (других оренбургских не бывает) стопкой лежат на комоде. В комнате за занавеской с цветущими маками стоят пяльцы — почти оконная рама из деревянных реек. К ней по кайме прикреплена ажурная «паутинка». Все напоминает картину с узором, в котором зашифрована чья-то жизнь.

— Вот, — говорит Майсара Гениятовна, извлекая раму на свет божий, ставит к комоду, — так эти палантины тянут, чтобы нить расправилась, заиграла.

Я прошу ее вспомнить про Америку.

— Ой, — смеется она и тихонько прикрывает ладонью рот. — Ко мне же кто только не ездит. Французы, немцы, японцы. Все что-то снимают. А мне жалко, что ли. Как-то приехали американцы, муж с женой, белые, гладкие. Тоже кино снимали. А месяца через три звонят, зовут с платками в Америку. Просят, чтоб я захватила изделия и других мастериц. А я же шебутная — подорвалась. Поеду, думаю, на эту Америку посмотрю. Они мне все оформили чин по чину. Я и полетела в Бостон.

Почему-то здесь, в этом деревенском доме, название города прозвучало, как звук лопнувшей струны.

— Лечу, а сама думаю: вот глупая, оно мне надо? Языка не знаю, еды только на день взяла. Сама-то ладно, а тут же еще у тридцати восьми девчонок платков набрала. Ну, как отнимут, чем расплачиваться? Но хорошо встретили. Устроили выставку.

— И что же американцы?

— Для них диковинка, что можно такое руками связать. Все ходили вокруг, языками цокали, как цыгане при виде доброго коня. Бьюти фу, — говорят. — Вери, вери. А потом Майкл подводил меня к каждому платку, я по узору определяла, кто делал. Называла имя, рассказывала немножко про мастера. Что-то вроде шоу такого было. Так за несколько недель мы двадцать два штата объехали. Я уж и названия всех не упомню. Они еще хотели. Но я сказала: хорош. Домой поеду.

— Наверное, когда вернулись, все в деревне с расспросами кинулись: как там да что?

— Что вы, — утирает она ладонью уголки губ. — Некоторые вообще разговаривать перестали, за глаза называли меня капиталисткой. Думали, видно, я чемодан долларов привезла. А долларов этих и хватило на телевизор да семь килограмм пуха.

Пухартель Майсары Гениятовны не только снабжение и сбыт, а еще и место, где можно хоть на время унять боль сердца.

— Это когда-то тут жизнь кипела, — разглядывая через окно улицу, говорит мастерица. Косой прямоугольник окна, наполненный солнечным светом, лежит на полу. В нем шевелятся тени веток. — Двадцать пуховых артелей только здесь, в Желтом, было. У меня одна запись в трудовой книжке. Отсюда, из наших мест, целина начиналась. В селе и герои соцтруда были, и орденоносцы с барельефом Ленина. Трактористы, комбайнеры… Не мужики — супермены, как теперь говорят. Вечером выйдешь на улицу, хоть и уставшие все, но здесь гармонь играет, здесь — гитара. Потом все переменилось. Покорять вершины, строить БАМ, осваивать целину — на это российский мужик годен, а чтоб поддерживать день ото дня это хозяйство в порядке, тут его не хватает. Скучно ему. Да и работы в деревне особой нет. Многие к горлышку прикладываться стали и девчонок моих поколачивать. А ведь невдомек, дуракам, что если б не жены, на стол бы поставить было нечего, кроме нелупленой картошки. И вот приходят они ко мне зареванные, злющие. Отпаиваю чаем. Пьяный, говорю, глупый. Но ты все равно уважай. Бог — Аллах он или Иисус — все устроит, ты не мешай злобой своей. Возьми клубок и вяжи. Петелька за петелькой — все образуется.

Вздыхая, подходило на кухне тесто, таяли ягоды калины на подоконнике, мерно, как маятник в часах, капало из крана.
Солнце ушло за горы, наполнив степь медовым рассыпчатым светом. За пыльным стадом с кнутом наперевес прошествовал по деревне пастух. Я приобрел у Майсары Гениятовны белый, проходящий сквозь обручальное кольцо оренбургский платок. Мы побрели к машине. По дороге вдруг подумал: а зачем он мне? Кому подарить? Перебирал в памяти имена. Да, наверное, будет приятно, да обрадуется, поцелует в лоб, положит в шкаф, и он будет там покоиться, пока не сожрет моль.

Что-то человеческое, нежное в нас истончилось, оборвалось, умерло. Важное что-то. И времена здесь ни при чем.
Мы побросали рюкзаки на заднее сиденье. Старик копошился во дворе. На скамейке приглушенно работал маленький радиоприемник.

— …и о погоде. В Оренбурге и области завтра солнечно. Температура воздуха плюс двадцать три градуса.

— Колька, — позвал дед. — Колька, кому говорят. Иди-к у навозной кучи червей накопай. Завтра на зорьке махнем. Чую, жор будет.

Мы закурили. В вечернем остывающем небе пролетела цапля. Крикнула.»